Кризис смыслов
Властям Казахстана необходимо создать новый общественный договор
Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе и не существует. Это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитарного, то в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха сидит не в клозетах, а в головах!
Из романа Михаила Булгакова «Собачье сердце»
НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ президент Токаев принял участие в работе международного симпозиума «Золотая Орда как модель степной цивилизации: история, археология, культура, идентичность». Если судить по речи главы государства, произнесенной на этой научной конференции, им двигает не столько интерес к исторической науке, сколько стремление формулировать новые смыслы, на основании которых можно создать новый социальный контракт (общественный договор), который бы определил взаимоотношения государства, элит и остального общества. Терминологически второй президент уже давно говорит о «Новом Казахстане», «Справедливом Казахстане», где провозглашены лозунги «Закон и порядок», «Адал азамат», должен править бал меритократия и компетентность. В стране прошло уже два конституционных референдума, глобальной перестройке подвергнута система законодательной власти. Однако, все это пока не принесло главного – ощущения реальной смены рамки смыслов существования граждан и элит. Это видно и по соцсетям, где все еще «ждут перемен» - в том смысле, что пока никакой разницы по сравнению со «Старым Казахстаном» люди так и не почувствовали. По ощущением понятно, что по-старому дальше нельзя, но и ничего нового властная элита пока не напродуцировала.
Обостряет ситуацию целый ряд факторов – от роста геополитического давления и кризиса либерального проекта до размывания среднего класса и того, что в правительстве называют разрывом между экономическим ростом и доходами граждан. В своей работе «Крах II Интернационала» о чем-то подобном писал еще Ленин, описывая ситуацию, когда «верхи не могут» управлять по-старому, а «низы не хотят» по-старому жить. И в этом, видимо, проявляется самый острый кризис для Казахстана – не экономический, а именно смысловой, определяющий то, куда элиты должны повести страну, и ради чего население страны должно держаться за прежнюю модель стабильности и систему общественных ожиданий. Речь идет не столько о красивой картинке - образе будущего (ее вам сейчас искусственный интеллект за секунды нарисует), и не о лозунгах, вбрасываемых с высоких трибун. Речь, по сути, идет о перестройке общественной (если хотите – национальной) идентичности в новые формы, по системе ценностей и императивов поколения, которое родилось уже не в СССР. Мы не зря упомянули эту страну, поскольку именно из-за такого – смыслового - кризиса она в определенный момент просто развалилась и исчезла. Казахстану необходимо заново выработать устойчивые (и положительно принимаемые) нормы общественной (по сути – совместной) жизни – социального контракта.
Именно в целях поиска идеологической базы для этого Токаев делает столь явный упор на апеллирование к новому историческому периоду – Золотой орде, как источнику вдохновения «новой традиционности». Это выступление - фактически попытка предложить новую идеологическую рамку для Казахстана в условиях распада прежних внутреннего и мирового порядков. Президент пытается обратиться к периоду «степного гегемонизма» в поисках источника стратегической легитимности, пытаясь продать нам идею того, что в лице Золотой орды мы имеем пример эффективной политической конструкции, «славного прошлого» - той самой евразийской цивилизации, как идеологического пространства. То есть тот самый «исторический миф», как важная часть национальной идентичности. Таким образом, мы видим, как историю вплотную подвинули к тому, чтобы она начала играть роль политической идеологии. Но, тут же, между строк читаются и проблемы - неуверенность в будущем глобального мира, понимание кризиса прежней модели и попытка найти новую форму и базу для легитимации власти и государства.
В своей речи Токаев подспудно демонстрирует, что элита ищет ответы на вопрос: что дальше - на чем будет стоять Казахстан в пост-назарбаевскую и пост-глобализационную эпоху?
Но насколько успешен в этом плане предложенный пример? Само по себе обращение к истории демонстрирует нам, что элита понимает: картина меритократической технократической модели (профессиональное государство обеспечит все нужды граждан) больше недостаточна, не вызывает оптимизма и отклика в обществе. Сегодня с высоких трибун недостаточно говорить только про инвестиции, цифровизацию, ВВП, логистику и прочее. Власти рассудили, что обществу нужны новые базовые (глубинные) смыслы – исторические, национальные, культурные – которые должны сформировать, в итоге, новую коллективную идентичность. И сделать это нужно потому, что в этой сфере сформировался вакуум, который постепенно может быть замещен национально или религиозно-ориентированными идеями, которые текущие постсоветские элиты органически воспринимают с опаской и подозрением.
Как это было организовано ранее? Ранее, тоже был миф – условно «абылайхановский», когда Назарбаев «продал» элитам и обществу себя, как ключевой элемент – балансир системы, как на внешнем (между Россией, Китаем и Западом), так и на внутреннем контуре (между элитами и обществом). А дальше все просто – нефть дает деньги экономике и ее рост, элиты пользуются рентой напрямую, общество – косвенно, но зато – в обмен на аполитичность, оно получало свободу самореализации и заработка с формальным налогообложением. Это был рациональный и взаимовыгодный обмен, который и похоронил идеи конкурентной демократии и либерального парламентаризма. Многовекторность обеспечивала безопасность и торговлю, глобализация отрывала новые возможности, а сырьевая модель экономики – приток инвестиций. Это создавало некий общий горизонт ожиданий, что «дальше будет лучше», но, в итоге, дальше оказалось совсем не так. Консервативный реванш в США (в лице Трампа) выступил могильщиком либерализма и модели миропорядка, основанного на стремлении к компромиссу и коллективным компромиссам.
На повестке дня – агрессивный экономический национализм. И теперь для Астаны приходится заново выстраивать не только внешнеполитическую линию, но и само понимание того, какое место в мировой политике, превратившейся в поле боя, должно быть у нашей страны. Вдобавок к этому геополитика еще и устроила стресс-тест для сырьевой модели нашей экономики (диверсификацию в прошлый исторический период мы также успешно профукали, как и демократизацию). Но внешний и экономический контур – это только часть картины, другая часть – это ощущение, что казахстанские властные элиты не совсем представляют, как Казахстан изменится в ближайшие 10-20 лет и куда его вести, когда постоянный прирост благосостояния больше не гарантирован. Общий горизонт ожиданий распался, нужны новые основы, почва для того, чтобы двигаться дальше – и все поняли, куда лежит этот путь.
Без этого даже искусственно поддерживаемая силовыми методами стабильность (аресты активистов, запреты «деструктивных» идеологий, управляемая внутренняя политика) не способны обеспечить крепость системы, которая держится на превалировании в обществе умеренно довольных, аполитичных, адаптировавшихся граждан, обменивающих свою лояльность на возможность более менее спокойно зарабатывать. Сознательно молчащее большинство меняло свободы на обеспеченность, ему было, что терять, и будущее выглядело лучше настоящего. Но именно экономическая модель этих отношений дала первую трещину – снижение экспортной ренты привело к необходимости реального налогообложения малого, среднего и микро-бизнеса.
Налоговая реформа Жумангарина – это просто завершающая фаза длительного процесса, в рамках которого широкие слои населения стали «новой нефтью» для госбюджета. Но именно она запускает процессы размывания вчерашнего лояльного слоя – довольного, сытого, аполитичного. Он распадается на части – встроенную в госзакупки верхушку, бюджетников и то, что в англоязычной литературе определяют, как lower-middle class – социальная группа, чьего заработка едва хватает на еду, одежду, оплату ЖКХ и базовые нужды, но крупные покупки (жилье, машина) требуют долгосрочных займов. Их финансовая устойчивость призрачна – все вроде нормально, пока есть работа, но любой серьезный кризис или потеря трудоспособности ставят их на грань выживания.
Вот этот lower-middle class – самая многочисленная группа населения, у которой сохраняются высокие ожидания, но уже растут разочарование в системе, вызванное дефицитом справедливости и тревожности из-за неясного будущего. Психологически это вызывает в них поиски альтернативных (государственным) нарративов для поиска индентификации («в этом качающемся мире») через религию, этническое происхождение или протестный активизм. Но протестная активность страшна для властных элит не сама по себе, но как фактор, обнажающий системную проблему: потерю общего представления о будущем (горизонта). Старый миф (назарбаевский – «абылайхановский») закончился, а от нового – пока только название и лозунги, над которыми в лучшем случае иронизируют.
В итоге, главный кризис Казахстана сегодня — не геополитический и даже не экономический. Это кризис представления о будущем. Прожив почти 30 лет в одной траектории роста и адаптации к глобальному миру, общество и элиты впервые столкнулась с новой ситуацией, когда элиты больше не знают, каким будет следующий этап, в ответ и общество перестает верить в прежний социальный контракт, а «свято место» приходит стремление к базовым концепциям – религиозному или национальному консерватизму. Все это помещает Казахстан в зоне стратегической неопределенности. Ирония истории тут в том, что она сформировалась в Казахстан как раз к 2030-м годам, когда по стратегии предшествующего уклада, должен был бы наступить чуть ли не «рай земной» в отдельно взятой стране…
