Откуда взялись «тычки» в Казахской степи?
Из истории колонизации Казахстана в царское время
«ДН»
ТОПОНИМЫ в Казахстане не раз становились поводом для политизированных дискуссий. Изменение их в сторону казахизированных и исторических вариантов – естественный процесс, который вызывает критику со стороны некоторых кругов местного населения, а также иностранных спикеров, считающих себя вправе вмешиваться во внутренние дела соседних независимых государств. Как бы то ни было, порой довольно интересно узнавать, как складывалась топономика нашей страны в период ее активной колонизации. В этой истории встречаются и вполне курьезные случаи, отражающие атмосферу ажиотажа, охватывавшего переселенцев, встречавших привлекательные для земледельцев земли, «нерачительно» используемые казахами под пастбища. Свидетелем и рассказчиком одного такого случая стал Владимир Людвигович Кигн-Дедлов (1856 - 1908) — русский (немецкого происхождения) прозаик, публицист, литературный критик, искусствовед, путешественник, ученик Тургенева, сподвижник Чехова и биограф Васнецова. В своих путевых заметках «Панорама Сибири» Кигн-Дедлов, служивший тогда в переселенческой конторе в Оренбурге, рисует картину русского переселения на новые территории в Казахстане.
Из записей Кигн-Дедлова мы можем узнать, что переселенцы окрестили окрестности современного Кокшетау странным словом «Кочеток», что не помешало автору сравнивать этот регион по красоте со Швейцарией:
«Одна из диковинок Сибири, которую будут ездить смотреть, это — Кокчетавский уезд Акмолинской области, который народ окрестил именем Кочетка. Это — маленькая горная страна, выросшая среди необозримой Киргизской степи, со всеми горными принадлежностями: горами, хребтами, скалами, водопадами, лесами на горах и цветущими горными долинами. Это так удивительно, среди гор так уютно, тут такое обилие, сравнительно с соседней сухой и безлесной степью, воды и леса, что мужик, раз увидавший Кочеток, начинает им бредить, а самые привольные местечки вроде какого-то Тычка, каких-то Крестов, какой-то Османки гремят по всей Сибири. И не сразу в силах мужик примириться с мыслью, что нельзя занять весь Кочеток, что часть его принадлежит казакам, часть нужна киргизам, и только третья часть свободна, да и та уже занята ранее прибывшими счастливцами. Когда мужик в этом убеждается, он имеет вид пробудившегося от сладкого сна».
В своих записях российский чиновник не только раскрывает отношение колонистов к местному населению, чью землю он мечтает отобрать и сделать своей, но и ненароком сообщает о конкретных способах применявшихся переселенцами, чтобы отбирать казахские территории. Так, жители переселенческого села Владимировка специально провоцировали конфликты с казахским населением, чтобы обвинить его в насилии над женщинами, а потом отобрать его землю: Были в селе Владимировке, которое тоже явилось, но хочет исчезнуть, по причине дурной шутки, которую сыграла с ним Киргизская степь. Шутка заключалась в том, что сели владимировцы у озера, полного как чаша, а оно через два года высохло. Владимировцы выкопали колодцы, а те дали немного воды и тоже высохли. Владимировцы в дурном настроении и смотрят на нас с упреком, словно это мы устроили такую шутку. Они зарятся на недалекую Османку, оставленную за киргизами, и заводят с ними ссоры. Накануне бабы пошли в Османку собирать клубнику, киргизы их прогнали, а владимировцы дают понять что-то страшное, — будто их баб хотели похитить в неволю и потурчить. За Владимировкой поехали близко от Ишима, который делается все уже. Близь реки на степи то и дело попадаются «ко́лки», рощи молодых свежих березок. Только они одни и говорят, что где-то под почвой, не очень глубоко, есть вода; на поверхности же — ни ручьев, ни мочежин. Ишим вьется по своей Ишимской степи один-одиношенек, как немного западней ниткой тянется по степи Тургайской Тобол, двойник Ишима. В колках — и лакомая Османка; в них же и клубника, еще совсем зеленая, несмотря на 1-ое июля, но тем не менее искусившая владимировских баб».
Другой способ «колонизационной самодеятельности» описывает Александр Кауфман, профессор статистики, также из российских немцев, в очерке «По новым местам». В эпизоде у него приводится разговор с крестьянами примерно в тех же местах; он повествует о том, что колонисты вначале брали у казахов землю под распашку в аренду, а потом ставили на ней свои дома и церкви, чтобы апеллировать к тому, что нельзя теперь отдавать христианский храм мусульманам:
«— Как у вас ноньче хлеба? — спрашиваю я, подходя к небольшой группе крестьян.
— Да разно, ваше почтение. Вот старожители, те вовремя посеяли — у них ничего хлеба, может, видали по дороге?..
— Какие это старожители?
— А сорок семь семей. У них вот уж седьмой год пятьсот десятин в аренде; они, значит, вовремя и спахали, и посеяли. Ну, а нас, новеньких-то, семей до двухсот; нам киргизцы вовсе не хотели земли сдавать. Спасибо уездному — сам на ихний сход приезжал, насилу уломал; да и то, только на год согласились сдать триста десятин — по полторы, значит, десятины на брата. Всю осень этак мы с ними пробились, — пахать, значит, пришлось весной, посев запоздал, ну, хлеб без мала что весь и пропал… Только которые частно землю укупили у киргизца, да вовремя спахали, у тех и хлеб есть.
— Ну, а потом что будете делать?
— Да что Господь даст, ваше почтение. Киргизцы уходить велят; опять же, и начальство объясняет, чтобы уходили, — надела, мол, не будет. Видно придется нам на другое место идти, где правительство земли отводит.
А глаза моего собеседника так лукаво поблескивают из-под густых бровей…
— А может, и милость от начальства выйдет, — вмешивается в разговор другой крестьянин, раньше молчавший: — Они, ведь, что? Нехристи, орда, а мы царские, в солдатах служим, тяготы несем; не миновать того, что нам землю отведут; храм тоже Божий построили, неужто киргизцам оставлять?!».
Другой уловкой стало увеличение количества семей, которые поселялись на арендованной у казахов земле, и вместо 10-12 хозяйств возникало поселение уже на сотни дворов, переселять которое не могли уже местные колониальные власти, угрозами и уговорами заставлявшие казахское население уступать свою территорию:
«…Поначалу общество-то маленькое было. Я как пришел, домов десятка три застал, с пятком, пожалуй. Ладов тоже больших не было: поначалу-то, сказывают, тихо было, смирно: паши, пока в умаленье были, киргизцев не трогали, аренду платили, да и киргизцы нашим тоже уважали. Много народу не хотели киргизы пускать: себе, мол, земля нужна. А потом из Кустаная Худяковы перешли — пять семей их было разом, пятьдесят рублей за прием заплатили; киргизцы-то, как такие деньги увидели, ровно сбесились; кто придет — переночевать не дают — де́ньга, мол, надо; кто переночует — утром уж приходят: давай деньги, не то ступай вон. Которые из них поумней, пытали унимать прочих, а они хоть бы что: «Земля, — говорят, — много, сдавай больше». Опять же, и Игнатий Семенов своею волею тоже принимать стал народ; ни общества не спрашивал, ни киргизцев, а так, самовольно: могарыча возьмет, там, пятерку или десятку, глядя по состоянию, да и пишет в список; в два года эдак за сто семей напринимали. Ну, тут уж киргизцы видят — дело плохо, большое село стало, да и наши тоже им спуску давать не стали. Почали киргизцы нас выживать: озеро купцу Поспелову сдали — тот нас и водой стал теснить, и моху не стал давать, аль рыбки половить; спасибо уездному — Поспелова прогнал и озеро нам велел сдать. Пришел срок нашим усадьбам — у нас под усадьбы место на десять лет было окортомлено, от общества ихнего; киргизцы говорят: не станем больше вам сдавать, ступайте себе куда хотите. Ну, опять уездный выезжал: сход ихний собрал, и так их, и этак — и кричал на них, и добром говорил — ну, сдали опять место под поселок да под выгон. А сейчас, сказывают, им уж и настоящая нарезка (территории) вышла — землемеры приезжали, года два ходили».
Но вернемся к записям Кигн-Дедлова, который описывает свою поездку по современному Сандыктаускому району – западу Акмолинской области, районе села Балкашино:
«Балкашина — на почтовом тракте, южнее Кокчетава, у южного предела Кокчетавских гор и при начале новых степей, Акмолинских, — Акмоллов, как зовет их народ. Акмоллы не то, что Кочеток. Земли хуже, засухи чаще, воды меньше, леса нет. Акмоллы родят великолепную яровую пшеницу. Эта пшеница тоже привлекает народ, но далеко не в такой степени, как Кочеток, славный своими Крестами, Османками и, в особенности, Тычком, или Натычком, о котором мужики говорят, что они «все глаза на него проглядели». И вот счастливая звезда, под которой мы, вероятно, родились, привела нас взглянуть на этот Тычок, куда мы и направились из Балкашиной».
Тут мы и натыкаемся на этот таинственный Тычок, о котором грезят колонисты-крестьяне:
«Все в некотором волнении. Ямщики-старожилы заинтересованы, отрежут Тычок от киргизов, которые им до сих пор пользовались, или нет: старожилы арендуют его и косят на нем сено. Провожатыми назвались быть крестьяне, «временно проживающие» в Балкашиной и не желающие идти никуда на свете, чтоб не упустить Тычок; эти красны от волнения, один даже позабыл захватить шапку. Наша молодежь волнуется, ожидая увидеть земной рай, о котором ходоки рассказывают им вот уже два года. Наш курьер Васильев, родом из новгородских болот и подзолов, давно уже объявил, что настоящая Сибирь — в Новгородской губернии; хочет отказаться от блестящей карьеры в столице и «сесть на землю» на Тычке. Взоры всех обращены на карту уезда, и все спрашивают, «что в ней написано» о грядущих судьбах Тычка. Разразилась переселенческая горячка. И вот, в переднем тарантасе, подымается на ноги один из его седоков и, указывая вперед, восторженно кричит задним:
— Тычок! Тычок! Тычок!
— А! — произносим мы, подобно пилигриму Мицкевича, увидевшему Чатырдаг.
И, подавленные, располагаемся завтракать, в тени берез, на крутом берегу ручейка. Вокруг нас кольцом расселись старожилы, временно проживающие и целая стая ходоков. Глаза блестят.
Хозяйственные достоинства Тычка действительно редкостные. Земля черная, трава по пояс, склон к югу. О воде и говорить нечего: она везде журчит ручьями. На горах лес. Теперь, в горячий июльский день, это действительно земледельческий рай. Интересен и пейзаж. Мы находимся у самого края обычного кокчетавского блюдца, но тут оно огромной величины. Противоположные его края, горы Джаксы-Тюкты, Кабайдын и Беркуты, синеют на горизонте. Наш край блюдца называется горами Сандык-Тау и подымается отвесной стеной, в щелях которой ухитрились вырасти сосны и березы. Подножие стены составляет осыпь песка, камешков и гравия. На ней сплошной лес, конечно, сильно выгоревший, из которого бегут маленькими каскадами ручьи. Лес — сосновый, с тощей травкой, с слабенькими песчаными цветками, среди которых я нахожу душистую перистую гвоздику, всю составленную из зеленых ниточек стеблей и перышек цветков. Кончается словно по шнуру отбитая песчаная осыпь и сразу переходит в тучнейший чернозем, покрытый степной травой, такою густой, что «ужу не проползти». Этот ковер трав и цветов слегка склоняется к ручью Аты-Джок, из которого народ сделал Натычок и просто Тычок».
Из последних строк мы и узнаем происхождение названия «Тычок» - от казахских слов «Аты жок» - «Нет названия». Будучи кочевниками, наши предки не так подробно и щедро давали названия местам своего проживания. И когда русские спрашивали, например, как название какого-то места, они простодушно отвечали, что какого-то специального названия у него нет: «Аты жок». «Ж» легко трансформировалась в «ч», и визави слышал: «А, Тычок». Примеры подобных ошибок в интерпретации названий встречаются и в Северной Америке.
Одним из наиболее достоверных примеров подобного недоразумения считается название полуострова Юкатан. По распространенной версии, когда испанские конкистадоры высадились на полуострове и спросили местных жителей майя, как называется эта земля, те ответили: «Yuk ak katán», то есть «я не понимаю, что ты говоришь». А испанцы приняли это за название местности и назвали так весь полуостров. Точно также название племени североамериканских индейцев Пима (в честь них также назван округ Пима в Аризоне). Здесь название «Пима», как полагают, произошло от фразы «pi ani mac» или «pi mac», что буквально означает: «Я не знаю». Эти слова они неоднократно использовали при первых встречах с испанскими колонистами Мексики, которые спрашивали название их народа. Эта фраза превратилась в название «Пима», которое было позднее принято новыми более поздними колонистами – американцами, которые «отжали» Северную Мексику у ее прежних испаноговорящих хозяев.
Возвращаясь к Казахстану, отметим, что термин «тычок» часто встречается и в современных Атырауской и Западно-Казахстанской областях. По некоторым данным, когда в 1640 году купец Гурий Назарьев в устье Яика заложил деревянный острог, то первоначальное поселение часто именовали именно «Тычком» или «Тычковским городком», прежде чем за ним закрепилось название Гурьев, который сегодня стал Атырау. В казахской народной памяти этот первый острог назывался «Уйшык» («Домик»), а до того у этой местности, видимо, также не было специального названия: «Аты жок»…
