Смена вех
Казахстан подспудно трансформируется, выходя из постсоветской модели
Тempora mutantur, et nos mutamur in illis («Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними»).
Латинская пословица
В то время как государство Казахстан практически завершило строительство (перестройку) политической вертикали, но одновременно перестало быть главным производителем общественных смыслов. Общество стало жить собственной жизнью, определяемой, в значительной степени алгоритмами соцсетей. На протяжении почти всего периода независимости между государством и обществом существовал негласный общественный договор. Государство обеспечивало политическую стабильность, экономический рост и повышение уровня жизни, а общество в обмен признавало ведущую роль государства не только в политике, но и в определении общественных ориентиров. Сегодня эта конструкция постепенно меняется. Политическая роль государства сохранилась, однако его влияние на формирование ценностей, идентичности и повседневых практик заметно сокращается.
Постсоветский Казахстан практически закончился. Не потому, что прошло 35 лет. А потому, что уходят поколения, для которого СССР был личным опытом. По данным Бюро национальной статистики, уже более половины населения Казахстана родилось после распада СССР. Для этого большинства Советский Союз — не личный опыт, а исторический сюжет. Они не сравнивают настоящее с советским прошлым, а оценивают Казахстан через призму современных успешных государств. Появилось общество, которое ничего никому не «должно» из советского прошлого. Большинство чиновников среднего уровня получили образование уже в независимом Казахстане. Это - уже другое общество. В советское время существовала отлаженная модель государственного продуцирования смыслов – детская литература, мультфильмы, детсад, затем – октябрята, школа, юношеская литература, на уровень выше – комсомол, партия, телевидение, газеты, «взрослая» литература. Все это была одна система. После обретения независимости она еще какое-то время существовала, но сегодня, очевидно, изжила себя.
На этом фоне государство выиграло политическую борьбу, установив плотный контроль над политическим пространством. Системная оппозиция в стране отсутствует. Уличная политика практически исчезла. Электоральная конкуренция минимальна, заменена «возней под ковром» между элитными кланами. Текущая электоральная кампания – тихая и управляемая сверху – лучшая иллюстрация текущей ситуации, где партийная система либо имитируется, либо встроена в государственные механизмы. Кажется, государство победило в политическую игру. Но оно проиграло борьбу за смыслы. Люди больше не получают ответы на главные вопросы от государства, которое определяло смыслы через политику, информацию и образование. Теперь они получают их в TikTok, Telegram, у проповедников, у психологов и гадалок, у блогеров, в семейном кругу, в профессиональном сообществе. То есть в интернете и в «своей» узкой группе. В арсенале государства остался только сектор политики, да и тот, дистиллированный, как лабораторная вода.
Политическая монополия выстроена и окрепла, но мировоззренческая исчезла. Это - принципиально новое состояние общества, ставшее итогом избранного государством пути развития и курса на защиту интересов элит. Благодаря стремлению политической монополии, государство осознанно не позволило возникнуть устойчивому среднему классу, главному конкуренту авторитарной модели. Выбранная им экономическая модель не сформировала многочисленный слой независимых собственников, потому что средний класс — это не просто люди со средней зарплатой, это люди, которые экономически автономны и поэтому способны (и со временем, стремятся) самостоятельно участвовать в общественной жизни. Когда большинство зависит либо от государства, либо от крупных корпораций, политическая субъектность общества остается ограниченной.
Но без политической субъектности общество закрылось и ушло в свою «частную жизнь». Если невозможно влиять на большую политику, человек начинает погружаться в то, что еще может контролировать: семью, воспитание детей, религию, локальное сообщество, работу, психологическое благополучие, личный доход. Отсюда фиксируемый даже эмпирически рост интереса к религии, семейным ценностям, саморазвитию, локальным инициативам и эмиграции. Это не обязательно отказ от признания авторитета государства — скорее перераспределение жизненных приоритетов в сложившихся обстоятельствах. В рамках него общество отказывается от навязываемых (спускаемых) сверху авторитетов и ролевых моделей. В советское время государство определяло список людей, которых «следует слушать». Сегодня алгоритмы соцсетей и личные предпочтения, на которые они опираются, определяют, кого человек увидит в своей ленте, что услышит, во что будет верить.
«Моральный авторитет» перестал быть должностью, на которую могут назначить «сверху». Его место заняли люди с функцией внимания – инфлюенсеры. Да и те, с кем властям легко работать – «миллионники» - в итоге, больше не могут уже диктовать обществу его предпочтения. Политика превратилась в конкуренцию за внимание пользователей соцсетей. Раньше политик выигрывал выборы агитацией на улицах и площадях. Сегодня сначала нужно выиграть алгоритм соцсетей. Если тебя нет в информационной повестке — тебя нет и в политике. Однако, управлять соцсетями сверху – это самообман. Пользователь идет вслед за своими предпочтениями, на базе которых работает алгоритм. Цифровая революция произошла у нас на глазах, но все попытки регулировать смыслы сверху, пользуясь техническими средствами контроля, как мы видим, остаются тщетными.
В ситуации дефицита моральных авторитетов и ориентиров буксует культура и идентичность, даже город (урбанизация) уже не становится цивилизующим фактором. Государство строит и развивает города. Возникают ЖК, развязки, школы, университеты, но городская культура возникает не из бетона. Она возникает из доверия между незнакомыми людьми. Из уважения к общим правилам. Из общественной ответственности. Из способности людей самостоятельно договариваться. Автономно организовывать свою среду проживания – в чем у нас заметно сильное отставание (пример – разбросанный мусор, вандализм). Проблема светской городской этики ярче всего проявляется в муках становления системы ОСИ.
Отчасти по этой причине становятся популярными негосударственные идеологические нарративы и, прежде всего, религиозность, которая растет быстрее светской общественной этики. Религия отвечает на вопрос, к чему стремится и как должен жить человек в обществе. Его логическим продолжением становится новый вопрос: «Как должны жить вместе миллионы очень разных людей на этой территории?». И хотя это вопрос гражданской этики, в условиях искусственной заморозки политической активности, он приходит нам через личные запросы, интересы узких сообществ или по линии осознания религиозных норм. Рост религиозной идентичности не всегда сопровождается сопоставимым ростом горизонтального общественного доверия, гражданской ответственности и культуры совместного проживания.
Текущий диагноз таков: «Государство сумело консолидировать политическую власть, но одновременно общество стало автономнее в вопросах повседневной жизни, идентичности и смыслов. В результате Казахстан перестает быть постсоветским обществом, однако новая модель общественного устройства еще не сложилась». Все это собирает вопросы молодежи, религии, общественных запросов в единый клубок, который подводит нас к проблеме смены вех, эпох.
Возможно, главная проблема Казахстана сегодня заключается вовсе не в экономике и не в политике. Страна переживает более глубокий переход и раскол между властью и обществом. В XX веке государство было главным источником власти, богатства, информации и общественного авторитета. В XXI веке оно по-прежнему концентрирует власть, но уже не контролирует производство смыслов. Люди учатся, работают, молятся, воспитывают детей, влюбляются, спорят, делают карьеру и формируют свои убеждения все более независимо от государства. Это означает, что Казахстан перестает быть постсоветским не потому, что сменилось поколение, а потому, что меняется сама архитектура отношений между государством и обществом.
Резюмируя, вернемся к тому, что государство сохранило контроль над политическим пространством и институтами, но утратило исключительное положение как источник ценностей, идентичности и общественного авторитета. Освободившееся пространство заняли цифровые платформы, религиозные общины, семьи, локальные сообщества и глобальная культура. Раньше государство стремилось управлять не только поведением граждан, но и их представлениями о мире. Сегодня оно сохраняет способность устанавливать правила, но уже не может единолично определять смыслы. От того, сумеет ли оно перейти от модели монолога к модели диалога с обществом, во многом будет зависеть, каким станет Казахстан в следующие десятилетия. Главной задачей становится не усиление контроля, а способность выстраивать доверие и вести содержательный общественный диалог.
