Смена вех-3:
Общество частных людей в государстве – для элиты
Государство, которое подавляет своих граждан, чтобы они были более послушными инструментами в его руках, пусть даже для благих целей, обнаружит, что с помощью маленьких людей ничего великого не добьешься.
Джон Стюарт Милль, британский философ, политический деятель и экономист
ЭТИМ ТЕКСТОМ мы постараемся завершить теперь уже трилогию «Смена вех», начатую нами еще несколько недель назад и посвященную может не слишком заметным, но оттого не менее важным трансформациям, которые переживает наше общество и реакции государства на это. В первой «Смене…» мы говорили о том, что государство в Казахстане завершило перестройку политической вертикали, но одновременно перестало быть главным производителем общественных смыслов, а общество стало жить собственной жизнью. В итоге, власть сохранила лишь способность устанавливать правила, но утратила монополию на смыслы. Во второй «Смене…» мы были вынуждены констатировать, что, даже сокращая социальные гарантии населению, наши чиновники продолжают стремиться напрямую управлять поведением граждан, уверенные, что за счет этого можно по-прежнему формировать их мировоззрение. Ну, а к внедрению предлагается идеология, игнорирующая традиционные формы идентичности в пользу созидания общества одиночек, управляемых в рамках системы законодательных запретов. В этом тексте мы хотели бы поговорить о том, что государство надеется «воспитать ответственного гражданина», но последовательно лишает его субъектности, вынуждая уходить интересами из общественного пространства – в частную жизнь. В итоге, оно, в лучшем случае, получит лишь лояльное мещанство, которое будет жить в скорлупе своих интересов, с «иждивенческим сознанием». А проблема для страны – в том, что такое государство само же не сможет опереться на такое общество в случае кризиса.
Еще в конце июля в Алматы состоялся круглый стол «Система ценностей современного общества: приоритеты и перспективы развития», объединивший представителей государственных органов, научного сообщества, общественных деятелей и экспертов, которые «обсудили, какие ценности должны стать основой развития Казахстана в условиях стремительных технологических изменений, укрепления правового государства и формирования гражданского общества». На этом заседании заместитель акима Алматы Абзал Нукенов указал, что общество переживает период глубоких преобразований и особую актуальность приобретает формирование прочной системы ценностей.
«Сегодня общество переживает глубокие изменения. Меняется парадигма мышления, трансформируется система ценностей. Поэтому важно совместно искать новые решения и направлять эти изменения на благо общества», — сказал он и отметил, что «одним из ключевых приоритетов остается воспитание граждан, разделяющих общие ценности и осознающих свою ответственность перед обществом». Итак, государство раскрывает цель внедрения каринской «новой этики» - воспитание «ответственного гражданина». Но мы спросим: а готово ли оно к нему? И возьмем на себя смелость предположить, что ответ на этот вопрос скорее отрицательный. Судить об этом можно по реальным действиям государства, а не его декларациям.
Если сопоставлять слова государства с тем, как переустроены (в том числе по новой Конституции) его институты, мы видим не декларируемые им концепты, но его реальные цели. Пока чиновники говорят об ответственности граждан, общих ценностях, патриотизме и участии общества, пространство, в котором гражданин может самостоятельно принимать политические решения, постепенно, но поступательно сужается. Что ставит перед нами вопрос: а не повторяем ли мы - в очень ускоренном темпе и в другой исторической ситуации - одну из ошибок, которые когда-то совершил Советский Союз?
Если после Кантара-2022 года власти стремились продемонстрировать шаги в сторону расширения выборности и прав населения, общей либерализации курса, то к 2026 году мы подошли уже в совершенно ином направлении. В 2023 году проводились прямые выборы акимов сельских районов и городов областного значения. Это преподносилось как расширение участия граждан в управлении государством. Тогда же вернули возможность выбирать депутатов по одномандатным округам в рамках смешанной избирательной системы. В парламент могли пройти не только по партийным спискам, но также и самовыдвиженцы. В этом же – 2026 году - из законодательства исключена выборность акимов районов и городов областного значения, теперь они назначаются акимом области с согласия соответствующего маслихата.
Трансформация двухпалатного парламента в однопалатный Курултай принесла самое очевидное ограничение прав граждан. Они теперь могут выбирать депутатов только по партийным спискам, куда по закону нельзя включать никого, кроме членов партии. В итоге, беспартийный гражданин не может самостоятельно предложить себя избирателю в качестве кандидата в Курултай. Сначала он должен стать членом одной из партий, а затем еще и добиться включения в ее список. Формально право избирать и быть избранным никуда не исчезло, но между абстрактным правом быть избранным и практической возможностью стать кандидатом возникает регулируемый политический фильтр. Для Курултая этим фильтром становится партия. А зарегистрировать нелояльный политический проект в стране в последние годы стало практически невозможно. Политический эффект от всего этого очевиден: у граждан стало объективно меньше возможностей влиять на власть.
А теперь государство обращается к человеку и говорит: будь ответственным за общество гражданином. Но когда человек действительно решает взять на себя ответственность и сказать «я хочу представлять интересы своих сограждан», выясняется, что для этого ему необходимо пройти через организацию, которую он сам не создавал и на которую не может непосредственно повлиять. Получается, что от гражданина ждут ответственности, но ни за что особенно отвечать не дают. Но так уж сложилось, что ответственность не вырабатывается без самостоятельности. Человек не становится ответственным потому, что ему объяснили ответственность на классном часе или в рамках очередной государственной программы. Ответственность возникает тогда, когда человеку доверяют что-либо реальное. Когда он может принять решение, ошибиться, исправить ошибку и увидеть последствия собственного выбора. Когда от его голоса зависит назначение руководителя. Когда общественная кампания способна изменить проект. Когда депутат или аким понимает, что через несколько лет избиратель может его не поддержать. Иначе возникает не гражданская ответственность, а исполнительская дисциплина, формируется мещанская лояльность.
Можно долго призывать человека любить город, заботиться о стране, участвовать в общественной жизни и разделять общие ценности. Но если он много раз убеждается, что его участие ничего не меняет, он делает совершенно рациональный вывод: общественные дела - это дело тех, кто принимает решения наверху. Тогда человек уходит в частную жизнь. И еще относится ко всему за ее пределами, не как к своему – мусорит на природе; нарушает, где не спросят; ворчит и ждет вмешательства государства, когда нужно что-то сделать.
И это, к сожалению, вероятно и есть одна из главных социальных трансформаций Казахстана, которую мы, как общество сегодня переживаем, а государство пока не понимает. Казахстан становится обществом частных людей. Это не означает, что казахстанцы просто перестают быть патриотами или не интересуются судьбой страны. Происходит несколько иное: типичный казахстанец все чаще воспринимает собственную жизнь, как самостоятельный проект, к которому государство не имеет никакого отношения. Лишенный возможности влиять на государственные решения, гражданин мещанизируется, замыкаясь на своем частном интересе. Это не совсем аполитичность, это изменение точки отсчета смыслов обычного гражданина. Можно спорить о термине – мещанство – как об эмоционально-негативной оценке, но мы хотели бы определить таким образом паттерн поведения, который может проспать распад страны.
Естественно, государство воспринимает это поведение, как недостаток воспитания. И возникает соблазн решить все очень просто: если граждане недостаточно разделяют общие ценности, их надо лучше воспитывать; если молодежь недостаточно интересуется общественной жизнью, надо усилить патриотическое воспитание; если люди не чувствуют ответственности, надо еще раз объяснить им ответственность. Но все это не сработает. Это не вышло у идеологического аппарата КПСС, не сработает и у нас. Граждане не смогут стать ответственными без опыта субъектности. Невозможно всерьез требовать от человека ответственности за решение, на которое он не имеет никакого влияния. Невозможно требовать от общества чувства сопричастности, если общество постоянно остается лишь объектом государственных решений.
И здесь мы подходим к более серьезной проблеме - к политическим партиям.
В демократической системе партия должна быть посредником между обществом и государством. Она должна собирать интересы людей снизу, превращать их в программы, и вести их вверх - через политическую борьбу, чтобы добиваться власти. Но что происходит, если сама партийная система оказывается слишком тесно связана с государственной вертикалью?
В этом смысле история с появлением партии «Әділет» и последующим присоединением к ней партии «AMANAT» заслуживает внимания хотя бы как политический символ. Конечно, можно говорить, что само по себе это еще не доказательство закулисного сценария, но когда руководитель администрации президента переходит во главу политической партии, а его уход из государственной должности оформляется формулой «в связи с переходом на другую работу», возникает естественный вопрос о границе между двумя сферами: где заканчивается государственная служба и начинается конкурентная политика? И особенно важен этот вопрос потому, что если сами партии воспринимаются обществом не как полностью автономные политические субъекты, а как организации, тесно связанные с государственным аппаратом, то получается замкнутый круг. Чтобы стать субъектом политики, гражданину необходимо войти в институт, субъектность которого сама вызывает вопросы.
Именно здесь возникает исторический вопрос, который возвращает нас к началу всей этой трилогии. Что происходит с государством, когда оно сохраняет контроль над политикой, но постепенно лишает общество собственной субъектности? Тут и возникает историческая аналогия, от которой хотелось бы отмахнуться, но не получается. Советский Союз тоже формально был «государством рабочих и крестьян - трудового народа». Более того, советская политическая система прямо провозглашала себя властью трудящихся. Но одновременно Конституция СССР закрепляла КПСС, как «руководящую и направляющую силу» советского общества. В результате партия и государство настолько тесно срослись, что самостоятельная политическая субъектность общества практически исчезла.
Это противоречие десятилетиями не приводило к разрушению системы, которая может существовать довольно долго, даже если ее официальные лозунги заметно расходятся с реальным устройством власти. Большинство людей не обязательно должно искренне верить в каждую государственную формулу, оказалось - достаточно, чтобы они считали устройство государства чем-то внешним по отношению к собственной жизни. Человек может быть даже лояльным системе, но одновременно совершенно не ощущать себя ее субъектом. Но наступает 1991 год, противоречия в системе накопились, начались центробежные тенденции, экономика оказалась на боку, а силовики скоро проведут неудачный переворот. В попытке спасти страну проводится референдум. На нем в марте 1991 года большинство проголосовавших высказалось за сохранение Союза, но… ничего не сделали, чтобы добиться этого. Вот, в итоге, что происходит с системой, которая воспитывает лояльность без самостоятельности.
Пока центр был силен, такая система может казаться чрезвычайно устойчивой.
Но когда возникает серьезный кризис, обнаруживается дефицит людей и институтов, способных самостоятельно действовать внутри государства, а не ждать указания сверху. Именно поэтому лояльность, ответственность и субъектность нельзя путать. Ответственность, как готовность отвечать за последствия этих действий, прямо произрастает из субъектности, как способности действовать. Почему их путают? Потому что лояльный человек удобен для конкретного чиновника, а ответственный – нет. Поэтому государство, функционирующее преимущественно в интересах властной элиты, и испытывает такие проблемы, «воспитывая» лояльных вместо субъектных и ответственных.
Но только государство, состоящее из субъектных граждан, обладает внутренним запасом прочности. Потому что устойчивость государства - это не то же самое, что управляемость общества. Управляемость означает, что центр способен добиться исполнения своих решений, а устойчивость означает, что система способна пережить ошибку центра. Именно поэтому сильное государство нуждается не в максимально послушном обществе, а в максимально субъектном.
Гражданин, которому позволено принимать решения, постепенно приобретает чувство собственности по отношению к стране. Он начинает воспринимать ее проблемы как свои. Он может спорить с властью, но не воспринимает государство как чужое. А человек, которому годами показывают, что главные решения принимаются наверху, учится другой стратегии. Он старается устроить свою личную жизнь так, чтобы как можно меньше зависеть от политики. Именно так возникает общество частных людей. Это общество может быть вполне благополучным. Оно может работать, зарабатывать, покупать квартиры, растить детей, путешествовать, заниматься бизнесом и поддерживать государство. Но оно постепенно перестает воспринимать общественные решения как свою собственную ответственность.
И тогда государство оказывается перед парадоксом собственного производства. Оно хочет ответственного гражданина, но не вполне готово предоставить ему полномочия, соответствующие ответственности. Оно хочет активного общества, но предпочитает заранее определять рамки допустимой активности. Оно хочет, чтобы граждане разделяли общие ценности, но не всегда готово признать, что зрелое общество неизбежно будет по-разному понимать эти ценности. Оно хочет патриотизма, но патриотизм взрослого человека включает в себя право сказать государству: «Вы не правы». Оно хочет участия, но оно становится бессмысленным, если заранее известно, что окончательное решение все равно остается за вертикалью. Самое опасное здесь даже не возможное недовольство. Самое опасное — равнодушие. Недовольный человек еще пытается что-то изменить. Равнодушный человек просто перестает считать это своей проблемой. Если гражданину не дают достаточно возможностей влиять на государство, не стоит потом удивляться, что он начинает жить так, будто проблемы государства — это не его дело. История в 1991 году уже показывала, чем заканчивается такая дистанция. Вопрос лишь в том, успеют ли властные элиты сделать из этого выводы раньше, чем история снова повторится.
