Сложная идентичность:
Рецепт многослойности и личного выбора в формировании нации
Асылбек ИЗБАИРОВ
На недавней презентации моей книги «Светское государство, постсекулярное общество и национальная идентичность» в Национальной библиотеке в Алматы один из наиболее острых вопросов касался того, способен ли казахский Адаб (Адеп) стать духовно-культурно-этическим ядром для формирования единой политической нации в Казахстане?
Я полагаю, что да, и вот почему. Изначально одним из главных препятствий для объединения нации был выбор самого принципа идентичности. Из многочисленных публикаций на эту тему, мы знаем, что на его роль претендовали в основном два полярных варианта: этнический и гражданский. Первый предполагал, что все жители Казахстана должны быть казахами, что означало либо невключение в состав нации не казахоязычных граждан (как это произошло, например, в странах Балтии), либо их тотальную ассимиляцию. Обе опции, понятно, не казахские этнические общины не устраивали. Им больше нравился второй принцип формирования нации - по принципу гражданства.
Тогда все граждане имеют одинаковые права, никто никого ничем не неволит, каждый живет, как хочет, и все - казахстанцы. Проблема этого принципа в том, что он делает ставку на формализм, аморфность и сознательный отказ от духовно-культурной общности в качестве национального кода. И тут уже не согласны были представители титульного этноса, чья идентичность, таким образом, подвергалась бы эрозии и рисковала быть поглощенной энтропией глобализации. В итоге, чисто этническая модель плохо совместима с многообразием Казахстана, а просто формальная гражданская модель недостаточна для формирования содержательной общей идентичности, поэтому возникает необходимость альтернативы на базе культурно-этического горизонта.
В качестве такой альтернативы я и предлагаю концепцию культурно-этического ядра, основанную на традиционной духовности и идентичности казахского народа, сформировавшейся за века существования. Она предполагает не «переделывать» или изгонять всех, кто не соответствует его ценностям, но отвести ядру роль объекта притяжения, какую они играют в планетах и звездах. А гравитация, которая притягивает оболочку к ядру, в нашем случае – это эмпатия граждан в отношении культурно-этического кодекса казахов – гостеприимства, семейственности, любви к родине, уважении к старшим, памяти предков и всего остального, что составляет не типичную «казахскость», но скорее кодекс казахских этических императивов, которые были закреплены в творчестве Абая, Шакарима, Ыбырая.
Концепция «гравитационного центра» принципиально отличается от идеологии «плавильного котла», в которой меньшинство «перекрашивается» под большинство. Ядро – с эмпатией в качестве гравитации – передвигает лояльность к нации в сторону сближения культурно-этических норм с менталитетом, без отказа от собственного содержания. Казахский адаб, как этические нормы, исторически сформировавшиеся в казахской культуре, в ходе трагических испытаний XXвека (голод, депортации целых народов и социальных групп) доказал свою способность выживать в изменяющихся условиях и адаптировать менталитет новоприбывших, независимо от их происхождения. Последнее доказывается через очевидные различия менталитета «казахстанских» этнических групп от психологии населения их исторической родины.
Идентичность, как система представлений человека о себе, своем месте в мире, своих ценностях и нормах должного поведения – чрезвычайно сложный механизм, и не обязательно сводится к одной-единственной «прошивке» (или программе), которая должна заменить любые другие. Это вовсе не так, и чтобы проиллюстрировать свою мысль, я хотел бы привести живой пример – известного политического деятеля XX века, чья идентичность продемонстрировала известную пластичность и широту. Речь идет о герое Финляндии, маршале Карле Густаве Эмиле Маннергейме (на фото).
Шведский дворянин (барон) голландского происхождения, рожденный в семье графа в Великом княжестве Финляндском в составе Российской империи в 1867 году. В 1887 году он поступил на службу в русскую армию, где попал в элитный Кавалергардский полк. В 1892 году он женился на русской, стал блестящим кавалеристом, путешественником, а также героем войны. После отречения царя Николая II, Маннергейм вернулся в Финляндию, где возглавил войска правительства, которые смогли нанести поражение прокоммунистическим силам, став одним из отцов-основателей страны. В 1939 году СССР напал на Финляндию, и Маннергейм возглавил ее армию, оказавшую ожесточенное сопротивление, а затем командовал войсками и в ходе Второй мировой. Когда стало ясно, что немцы проигрывают войну, в 1944 году Финляндия порвала с ними, а Маннергейм был избран ее президентом.
Так вот его жизнь — это не три последовательные смены идентичности («был шведом, потом русским, потом финном»), а скорее поступательная эволюция его личной верности в меняющихся политических условиях, итогом чего был выбор «почвы» (дома) - родины по месту рождения. Родился он в шведской семье, лютеранином по вероисповеданию и до конца жизни он говорил по-русски и по-фински с акцентом и – порой – с ошибками. 30 лет Маннергейм служил в русской армии, был вхож в высшие круги власти империи. При этом барон не обрусел, служа России. Лояльность царю Маннергейм не распространил на захвативших власть большевиков и, обратившись к своей почве – месту рождения и дому его предков - стал национальным лидером Финляндии.
Возглавив финские войска в тяжелейших войнах, Маннергейм, все еще с трудом говоря на финском языке (в 50 лет он вновь начал учить его, не отрываясь от руководства армией и страной), стал объединителем всех групп населения Финляндии – шведскоязычной аристократии и финоязычной интеллигенции и крестьянства. Провозглашенный маршалом Финляндии, он превратился в фактор единства страны – надпартийную фигуру, оказавшуюся одним из факторов сохранения страны в тяжелейшие периоды. При этом Маннергейм сохранял до конца жизни элементы всех своих идентичностей – шведского аристократа (дома он говорил по-шведски), русского генерала (до самой смерти на его рабочем столе стояло фото царя Николая II с автографом) и не просто финского патриота, а отца-основателя независимой Финляндии.
Такова может быть сложная (многослойная) идентичность личности, которая, на мой взгляд, вполне могла бы быть реализована и в Казахстане. Язык может быть одной культуры, карьера – в другой, а итоговый гражданский выбор – зовом почвы. В современном Казахстане феномен «сложной идентичности» вполне рабочая модель: сочетание нескольких языков и культурных кодов, сохранение этнического багажа, не мешает человеку выбрать базовую идентичность его родины. Но сложная идентичность сама по себе еще не создает нацию, она лишь позволяет людям сохранять различия. Для превращения множества идентичностей в политическую общность нужен общий смысловой центр — то, что позволяет человеку воспринимать чужую культуру как часть общего дома, не отказываясь от собственной.
И сейчас в публичном пространстве можно увидеть немало примеров того, как многие наши граждане, которые сохраняют этническую или лингвистическую идентичность (корейскую, немецкую, русскую, узбекскую и т.д.), осознают свою этико-культурную принадлежность к казахской культуре и ментальности. Их менталитет, бытовые привычки и восприятие дома фундаментально отличаются от жителей стран их этнического происхождения. Ключевым элементом выбора идентичности остается «привязанность Дому, земле, воде – почве» посредством эмпатии к ее историко-культурно-этической базе. Очень важно понимать, что любовь к родной земле, уважение к государственному языку и участие в развитии страны – осознанный выбор идентичности – и не требуют отказа от своего происхождения, родного языка или культурного наследия.
Прецедент Маннергейма показывает, что для создания крепкой нации не требуется принудительная ассимиляция, заставляющая людей отказываться от своих корней. Национальная идентичность не обязана требовать отказа от предыдущих культурных слоев. Но для того, чтобы такая многослойность не превращалась в простую сумму отдельных идентичностей, необходим общий культурно-этический горизонт, точнее - понятный, глубокий, но при этом открытый культурно-этический центр (ценностное «гравитационное ядро»), к которому остальные элементы общества испытывают эмпатию, уважение и политическую лояльность. И концепция Казахского Адаба как раз может выступить таким ядром.
Принцип эмпатии вместо принуждения позволяет преодолеть главный риск любой национальной идеи — соблазн заставить всех стать одинаковыми. Пример Маннергейма показывает, что может быть достаточно того, что «культурно-этическое ядро» привлекает своей эстетикой, зрелостью и надёжностью. Оно задает не этнический стандарт, а этический - мировоззренческий. Когда Казахский Адаб демонстрирует гостеприимство, уважение к старшим, заботу о семье, честность и рассудительность — он вызывает естественное уважение (эмпатию) у представителя любого этноса или конфессии в Казахстане. Человек думает: «Я могу быть немцем, корейцем, русским или узбеком, но эти ценности мне близки, они делают наш общий дом безопасным и человечным». Адаб не требует «стирания собственной идентичности», а принятия правил этого дома — уважения к государственному языку, традициям земли и этическим нормам её народа – казахскому Шаныраку. Нация создается не через окрашивание всех в один цвет, а когда разным людям есть вокруг чего объединиться.
И в этом смысле казахский Адаб, как воплощение культуры, языка, степной морали и традиционной духовности — это исторически вызревший фундамент и потенциальный «гравитационный центр» для выстраивания сложной, многослойной идентичности политической нации Казахстана. Он позволяет каждому гражданину Казахстана сказать: «Я могу оставаться собой в нашем общем Доме».
